Эта книга — сборник. Сюда вошли эссе, статьи, главы из книг, расшифровка диспута и даже один рассказ. Работы включены по хронологии (с 1903 по 1961 гг.), от самой ранней, и можно наблюдать, как постепенно укреплялся атеизм Рассела.

В первых текстах видно, что автор еще не окончательно порвал с религией, хотя честность и не позволяет ему считать себя верующим. Он пишет с оглядкой, осторожно, местами даже почтительно. Для читателя, который приготовился, что сейчас будет рубилово, начало книги выглядит странновато. Рассел на серьезных щах использует такие понятия, как «душа» и «бог», признает за христианством некую мудрость в проповеди смирения и чуть ли не предлагает создать некую новую, очищенную от догм религию, с сохранением наилучших, по его мнению, христианских фишек: поклонения, смирения, любви. Расселу поначалу вообще свойственно избегать крайностей, порой это раздражает, хочется пробурчать: займи ты уже какую-нибудь позицию, хватит сидеть на двух стульях! И только начиная с 1920-х гг. Рассел становится более решительным в критике религии.

Коротко напишу о тех работах сборника, которые мне показались самыми интересными.

Лекция была прочитана Расселом в 1927 году. В ней он быстро пробегается по известным аргументам в пользу существования бога: это аргументы первопричины, естественного закона, целесообразности, нравственные аргументы и т.п.

❞

Неужели вы думаете, что если бы вас наделили всемогуществом и всеведением да еще дали бы впридачу миллионы лет, чтобы совершенствовать созданный вами мир, то вы не смогли бы создать ничего лучшего, чем ку-клукс клан, фашисты или мистер Уинстон Черчилль?

Далее он приводит хорошие принципы Христа (хотя соблюдать их в обычной жизни трудновато) и изъяны в его учении и моральном облике. И делает вывод, что в вопросах мудрости и добродетели христианство не на высоте.

В заключение он говорит, что религию принимают не по размышлении, а из эмоциональных побуждений, и основа ее — страх. Что людям следует без страха смотреть в лицо миру, что концепция бога недостойна свободных людей, и что миру нужны знание, добросердечие и мужество, а не сожаления о прошлом и рабская скованность разума.

В целом это яркая работа, хотя в части аргументации не слишком убедительная.

Представляет собой выдержку из одноименной книги. Тут Рассел проводит экскурс в историю астрономии, геологии, биологии, медицины, психологии. Всё, что изучают эти науки, когда-то было полностью подчинено церкви, но научные открытия постепенно забирали жизненное пространство у теологии. Лишь вопросы этики Рассел признает не принадлежащими науке, но и их он не согласен отдать на откуп религии.

Четыре главы из одноименной книги.

В первых двух главах рассказывается о возникновении и развитии религиозных верований евреев и становлении христианства. Интересно, как исторические события нашли отражение в религии (например, идея бессмертия и посмертного воздаяния, укоренившаяся у народа в тяжкие времена гонений).

В двух оставшихся главах речь идет о трех из четырех «докторов западной церкви» — св. Амвросии, св. Иерониме (его перевод Библии — Вульгата — до сих пор в ходу), св. Августине. Все трое были современниками и жили в 4-5 вв. Рассел кратко знакомит с их биографиями и вкладом в теологию, а также более подробно разбирает труды Августина («Исповедь», «О граде божьем»).

❞

Показательно, что мысли последних — до наступления веков мрака — выдающихся в интеллектуальном отношении людей были заняты не спасением цивилизации, не изгнанием варваров, не исправлением злоупотреблений администрации, а проповедью достоинств девственности и проблемой проклятия некрещеных младенцев. Если учесть, что именно эти заботы церковь передала обращенным в христианство варварам, то приходится ли удивляться тому, что последующая эпоха превзошла по жестокости и суевериям почти все другие законченные исторические периоды?

В общем, книжка интересная. Ее недостаток и в то же время достоинство — мозаичность и разносторонность. Если бы в том же объеме были последовательно и аргументированно изложены ответы на вопрос заглавия, то я, как человек, который любит ясность, была бы довольна. Но тогда книга, вероятно, потеряла бы большую часть своей непосредственности и задора.